Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Встреча с Высоцким, или гимн магнитофону
 
Г. Басину - в память об одесском лете

Вместо эпиграфа:


Жаль, не слагали гимн магнитофону:
старинному, бобинному, простому,
нескладному, громадному, как ящик -
капризный, рвущий плёнку, шелестящий
хранитель звуков (в основном, шипящих).

Когда б не он, не знала б вся держава,
что пел Высоцкий...
Галич...
Окуджава...
А голоса их слушали б на кухнях.
Звучали, замолчали и потухли.

Да, допустили явную промашку
чиновники, погрязшие в бумажках:
не сочинили вовремя бумагу
и выпустили из бутылки 'мага'.

Железный занавес висел, стояли стены,
но голос брешь пробил уже в системе,
которая ещё не осознала
в бессилии своём конца начало.

Жаль, не сложили гимн магнитофону.
Да и певцам я гимнов не припомню.





Вторую половину июля и часть августа 1967 года мы проводили на 'даче' в пригороде Одессы под названием Черноморка. Оно (это название) казалось таким романтическим для нас, жителей удалённого от всех рек, озёр и морей города Львова. В те годы Одесса была 'придворным' курортом львовян, потому что это было для нас самое близкое тёплое морское побережье, - одна ночь в поезде. Кроме того, нас, 'дикарей', не пробившихся в номенклатуру, к чинам и не обеспеченных путёвками в санатории и дома отдыха, привлекали довольно приемлемые цены на жильё в частном секторе, а также тёплое и относительно чистое море (ловля бычков на холерный вибрион тогда ещё не вошла в моду).
 
  
 


Друг-одессит снял для нас комнатку в 'частном' доме недалеко от того места, где обитал сам, с той лишь разницей, что мы, приезжие 'дикари' снимали комнаты подённо, а одесситы - на сезон. Поэтому они могли создать себе несколько больший комфорт за счёт привезенных из дому вещей, 'личного' холодильника и кое-какой мебели.
Текла обычная дачная жизнь: пляж, поездки на удивительно колоритный одесский рынок Привоз, редкие посещения центра, театра, кино. Нас, городских жителей, уехавших от суеты родного города к морю, уже через день-два неудержимо тянуло на людные центральные одесские улицы, в шум, толкотню, к городским запахам, разговорам, кипению жизни - прочь от монотонно-сонного дачного существования.

В один из таких дней из Одессы после работы приехал наш друг и спросил, не хотим ли мы попасть на выступление артиста из Москвы Владимира Высоцкого, который поёт песни собственного сочинения под гитару. Тот находился в Одессе на съёмках нового фильма "Короткие встречи", и его случайно увидел на пляже его знакомый, работавший в том же проектном институте, что и наш друг. Этот знакомый Высоцкого сумел уговорить его выступить в актовом зале перед сотрудниками института. Он очень хвалил песни Высоцкого и его манеру исполнения, советовал придти и самим посмотреть. Имя исполнителя тогда нам ещё ничего не говорило, но было любопытно послушать, и мы с удовольствием согласились.
Небольшой актовый зал института был до отказа наполнен желающими послушать московского гостя. На сцене, опутанной проводами, был установлен только микрофон и стул. Несколько человек в зале настраивали принесенные с собой крупные бобинные магнитофоны, от которых к электрическим розеткам змеились провода, а в руках владельцев мелькали большие круглые микрофоны на коротких подставках.
Появился Высоцкий - симпатичный, крепко 'сбитый', одетый в видавшие виды джинсы и тёмную футболку. Голос певца оказался необычным, хрипловатым, временами жёстким. Первоначально возникло даже мимолётное чувство раздражения этим голосом, которое почти тут же прошло, и голос стал даже нравиться именно своей нестандартностью, несовпадением с голосами официально признанных исполнителей, которые были у всех на слуху. Тем более что после первой же песни Высоцкий, шутя, заметил, что этакий голос у него не 'после вчерашнего', а по природе такой.

 
  
 


Песни зрителям явно понравились и сопровождались громкими аплодисментами. Но после третьей или четвёртой песни Высоцкий попросил не аплодировать, чтобы не тратить время зря, если мы хотим прослушать больше песен. Он видел, что многие в зале записывают его выступление на магнитофоны, и, судя по всему, не возражал против этого. Это ему, похоже, даже нравилось. Только в самом конце вечера попросил не записывать песни из последнего кинофильма, на съёмки которого он приехал в Одессу, на местную киностудию. Уже заканчивая первую из них, Высоцкий внезапно остановился на полуслове и отказался петь дальше, так как увидел, что кто-то в зале проигнорировал его просьбу и пытался незаметно записать эту песню. Высоцкий объяснил, что такое условие входит в его контракт с постановщиками фильма, которые хотят, чтобы песни киногероев звучали свежо, а не разносились из каждого окна любого города.

 
  
 


Раздосадованный Высоцкий ушёл за кулисы, и организаторам встречи стоило большого труда уговорить его вернуться в зал и допеть. Весь концерт продолжался больше двух часов в стремительном темпе, когда исполнялась песня за песней, почти без пауз. Казалось, певец хотел 'выговориться', вырваться из круга вынужденного молчания. Видно было, что у него накопилось столько не исполненных песен, что, казалось, их приходилось держать в себе ценой неимоверных усилий, на грани взрыва.
В конце вечера организаторы подарили исполнителю какую-то немыслимую зажигалку, приобретённую всё на том же Привозе, о котором у нас шутили, что там можно купить всё. ('Даже атомную бомбу?' - спрашивали недоверчивые люди. 'Даже бомбу, - отвечали им, - но только в разобранном виде').
Высоцкий очень удивился, откуда в Одессе знают о его коллекционных пристрастиях. 'Разведка доложила', - был ответ хозяев.

Расходились и разъезжались по домам и дачам под впечатлением от концерта. А через несколько дней наш друг принёс 'на одну ночь' запись, сделанную на этом концерте. Судя по качеству (сказать плохому, - значит, ничего не сказать), это была многократно писаная переписанная кассета, но мы были безмерно счастливы повторной встрече с Владимиром Высоцким. Поздним летним вечером мы переписывали в записные книжки тексты песен, так не похожих на тот дежурный официоз, который оглушал нас с экранов телевизоров и из динамиков радио. Часто приходилось прокручивать одно и то же место на бобине по много раз, чтобы разобрать, а порой и просто догадаться, что же записано на ней. Записная книжка тех времён была со мной не одно десятилетие, а стихи Высоцкого из неё переписывали для себя геологи и туристы, наши друзья и знакомые.

Я часто думал, в чём же феномен Высоцкого, которого власти упорно игнорировали, не печатали, не записывали, не давали званий, не 'пущали' и которого (отчасти, может быть, поэтому?) так любили люди разных взглядов, профессий, образования и происхождения. Ведь в то время не было, пожалуй, ни одного дома, квартиры (включая тех же представителей власти), из окон которых не звучал бы этот своеобразный и такой знакомый тогда голос.
Несомненно, это было свежо, умно и талантливо, а главное - вовремя. Если бы Высоцкий и другие барды того времени появились чуть раньше, при 'отце народов', они быстро бы очутились и сгинули безвестными в ГУЛАГе. Если бы в стране к тому времени не появились (пусть плохонькие) магнитофоны, о них знал бы лишь узкий круг близких друзей и знакомых. Клонированные на магнитофонных лентах песни распространялись 'со скоростью звука' и быстро становились известными тысячам людей в самых далёких уголках огромной страны.
С большим опозданием советская власть вдруг обнаружила, что есть область, которую она не в состоянии подмять и проконтролировать: звукозапись и радиоголоса оттуда, из-за 'бугра'. Не это ли было предзнаменованием начала конца эпохи недоразвитого социализма?

Вспоминается также следующее лето, проведенное там же, в Черноморке, но омрачённое вторжением 'наших' войск в Чехословакию для подавления Пражской весны. Дачники высказывали самые невероятные предположения о реакции Запада, о возможности атомной войны. Мы с нашим одесским другом ловили по радио сообщения Голоса Америки и радио 'Свобода', которые тогда глушили с удвоенной свирепостью. Некоторые наши соседи по даче чуть ли не в ту же ночь с 20-го на 21-е августа 1968 г. в одночасье прервали свой отдых и уехали домой. Потом ходили слухи о том, что автомобиль одной такой семьи, спешно уехавшей во Львов, попал поздней ночью под танк колонны, направлявшейся для оказания 'братской' помощи Чехословацкой социалистической республике. Если так, то они, по-видимому, были первыми жертвами доктрины Брежнева и блестяще проведенной 'освободительной' кампании.


Адольф Берлин (Миннеаполис, США)
 
<банер1Ukraine Фотографии фотографа Александра Толчинского на ФотоФорум.ру Download from FileHippo.com GrafaMania.net - Территория дизайнера и веб-мастера